Князь Александр Петрович Волконский (1871-1930)

Светлейший князь Александр Петрович Волконский (1871-1930), поручик Лейб-гвардии Кавалергардского полка, 1895 г.
Более двадцати представителей наши семьи служили в разное время в Лейб-гвардии Кавалергардском полку.
Портрет работы Марии Владимировны Волконской (1875-1960)
Частное собрание
«На Черной речке жил также товарищ мой по полку, Валуев, малый, любивший кутеж. Он дал товарищам кутежный обед, который продолжался ужином. Все мы были очень грузны, и когда заметили, что один из наших эскадронных командиров тишком ускользнул из среды нас, то решено было его воротить, и некоторые из нас, как мы были уже полураздетые, сев без седел на лошадей, и я в том числе, пустились за ним. Этот эскадронный командир, Александр Львович Давыдов, женатый, жил на даче по Карповке; мы пустились во весь скач за ним, и как со Строгановского моста запрещено было прямо ездить чрез Дворцовый двор, мы, несмотря на это, пустились чрез него во весь скач и уже были далеко, когда пустились за нами вдогонку. Приехали на дачу Давыдова, когда там уже все спали, и нам сказали, что Давыдов уже в спальной своей жены. Нас это не остановило, и общим криком: „Давайте нам беглеца, он наш“, — мы вынудили Давыдова выйти и, по усиленной его просьбе, заставя его просить прощение, оставили в покое и уже другим объездом воротились продолжать наш кутеж»
«В другой раз мы вздумали дать серенаду императрице Елизавете Алексеевне, которую вся молодежь любила, особенно от горькой семейной ее жизни с императором Александром. Мы взяли две лодки, взяли с собой на чем умели играть и из Новой Деревни где было наше соединение, поплыли против Каменного острова, где было пребывание государя и императрицы. И загудели серенаду, но, увидевши, что с потешной флотилии пустили на нас двенадцативе­сельный катер, мы успели приплыть в устье Черной речки, и как наши лодки были мелководные, то катер по мелководью не мог нас достичь, и мы выскочили из наших лодок, дай бог ноги, и тем кончилось безнаказанно наше похождение».
«Станислав Потоцкий созвал многих в ресторан обедать, под пьяную руку мы поехали на Крестовский. Это было в зимнее время, был день праздничный, и кучи немцев там были, и забавлялись катаньем с гор. Нам пришла мысль подшутить над ними: мы разделились на две шайки и заняли платформу гор и, как садится немец или немка на салазки, толкали салазки из-под них ногой — любители катанья отправлялись с горы уже не на салазках, а на гузне. Немцы разбежались и, вероятно, подали жалобу; нас была порядочная ватага, но на мне одном оборвался взыск, и Балашов , тогдашний генерал-губернатор петербургский и старший в чине генерал-адъютант, вытребовал меня и объявил мне от имени государя высочайший выговор».
С. Г. Волконский «Записки»
«Лунин был гвардейским офицером и стоял летом со своим полком около Петергофа. Лето было жаркое, и офицеры и солдаты в свободное время с великим наслаждением освежались купанием в заливе; начальствовавший генерал-немец неожиданно приказом запретил под строгим наказанием купаться впредь на том основании, что купанья эти происходят вблизи проезжей дороги и тем оскорбляют приличие; тогда Лунин, зная, когда генерал будет проезжать по дороге, за несколько минут перед этим залез в воду в полной форме, в кивере, мундире и ботфортах, так что генерал еще издали мог увидать странное зрелище барахтающегося в воде офицера, а когда поравнялся, Лунин быстро вскочил на ноги, тут же в воде вытянулся и почтительно отдал ему честь. Озадаченный генерал подозвал офицера к себе, узнал в нем Лунина, любимца великих князей и одного из блестящих гвардейцев, и с удивлением спросил: „Что вы это тут делаете?“ „Купаюсь, — ответил Лунин, — а чтобы не нарушить предписание вашего превосходительства, стараюсь делать это в самой приличной форме“».
Н. А. Белоголовый «Воспоминания»
«…Жившие в Новой Деревне жаловались, что дачникам от стоящих там кавалергардов житья нет… Говорили, будто офицеры ходят мимо дам на Неву купаться в одних только накинутых на тело простынях и домой возвращаются в таком же костюме, что по ночам они бегают вдоль деревни, стучат дубинами в ставни и кричат: «Пожар! Пожар!». Перепуганные со сна женщины выбегают на улицу в одном белье… Днем они тоже не сидели спокойно, а с криками, шумом и гамом носились по нашей деревне на своих собственных пожарных трубах, все стоя на ногах, в сюртуках без эполет, в голубых вязаных шерстяных беретах с серебряными кистями, точно таких, как теперь носят дети».
«По ночам на Черной речке начал разъезжать черный катер с поставленным на нем черным же гробом; гребцы и сидевшие с факелами около гроба люди были одеты в черных плащах и больших круглых черных шляпах, как похоронные факельщики того времени. Все они заунывно пели „Со святыми упокой“ и этим будили и пугали крестьян и дачниц… Вскоре узнали, что факельщики эти были не кто иные, как молодежь кавалергарды, а в гробу почил не покойник, а шампанское».
М. Ф. Каменская «Воспоминания»
«Выходя в полк, мы все прекрасно знали, что жалованья никогда не увидим: оно пойдет целиком на букеты императрице и полковым дамам, на венки бывшим кавалергардским офицерам, на подарки и жетоны уходящим из полка, на сверхсрочных трубачей, на постройку церкви, на юбилей полка и связанное с ним роскошное издание полковой истории и т.п. Жалованья не будет хватать даже на оплату прощальных обедов, приемы других полков, где французское шампанское будет не только выпито, но и разойдётся по карманам буфетчиков и полковых поставщиков. На оплату счетов по офицерской артели требовалось не менее ста рублей в месяц, а в лагерное время, когда попойки являлись неотъемлемой частью всякого смотра, и этих денег хватать не могло. Для всего остального денег из жалованья уже не оставалось. А расходы были велики. Например, кресла в первом ряду театра стоило чуть ли не десять рублей. Сидеть дальше 7-го pядa офицapaми нашего полка запрещалось. Умение выпить десяток стопок шампанского в офицерской артели было обязательным для кавалергарда. Таков был и негласный экзамен для молодых — надо было пить стопки залпом до дна и оставаться в полном порядке. Для многих это было истинным мучением. Особенно тяжело приходилось некоторым молодым в первые месяцы службы, когда старшие постепенно переходили с ними на «ты»: в каждом таком случае требовалось пить на брудершафт. Некоторые из старших, люди более добродушные, сразу пили с молодыми на «ты», а другие выдерживали срок, и в этом случае продолжительность срока служила критерием того, насколько молодой корнет внушает к себе симпатию. На празднике меня подозвал к себе старейший из бывших командиров полка генерал-адъютант граф Мусин-Пушкин и предложил выпить с ним на брудершафт. Однако после традиционного троекратного поцелуя он внушительно мне сказал: — Теперь я могу тебе говорить «ты», но ты всё-таки продолжай мне говорить: «Ваше сиятельство». Все праздники походили один на другой: после богатейшей закуски с водкой всех сортов и изысканного обеда или ужина стол ставился поперёк зала и покрывался серебряными жбанами с шампанским и вазами с фруктами и сластями. Сначала в зал входил хор трубачей, славившийся на всю столицу прекрасным исполнением даже серьёзной музыки. Русские военные капельмейстеры в русской гвардии были редкостью, и в нашем полку эту должность уже многие годы занимал «херр Гюбнер», носивший форму военного чиновника, но, конечно, не приглашавшийся к «барскому столу». Веселье не клеилось. Тогда вызывали полковых песенников и начиналось собственно «гуляние». Если песенники затягивают песню «Я вечор, моя милая, я в гостях был у тебя», то все офицеры нашего эскадрона встают, так как это эскадронная песня, и выпивают стопку шампанского. «Ты слышишь, товарищ, тревогу трубят», — заводят песенники, и тот же ритуал проделывают офицеры 3-го эскадрона, и так дальше. В интервалах между песнями поют бесконечные «чарочки» — всем по старшинству, начиная с командира полка, причём каждый должен выйти на середину зала, вытянуться, как по команде «Смирно!», с низким поклоном взять с подноса стакан шампанского, затем обернуться к песенникам и, сказав: «Ваше здоровье, братцы», — осушить стакан до дна. В эту минуту солдаты его подхватывают и поднимают на руках, он должен стоять прямо и выпить наверху ещё один стакан вина. Иногда поднимают по нескольку офицеров сразу, и тогда начинаются длинные речи, прославляющие заслуги того или другого эскадрона, того или другого офицера. А песенники должны держать «господ» на руках до команды «На ноги!» Бывало, весной уже светает — несколько офицеров сидят в бильярдной, куда доносятся звуки всё той же «чарочки», остальные продолжают пить в столовой. Однообразие, скука гнетут, многим хочется идти спать, но до ухода командира полка никто не имеет права покинуть офицерской артели. Так на всех праздниках — полковом, каждого из четырёх эскадронов, нестроевой команды, на каждом мальчишнике, на каждом приёме офицеров других полков — круглый год и каждый год, а для некоторых, быть может, и всю жизнь… Никто не задумывается над тем, что эти «гуляния» шли вразрез с воинским уставом, каравшим нижних чинов за пьянство, и с военным законом, строже каравшим за преступление, совершённое в пьяном виде. Сломать эту традицию никто не смел или же не хотел. К тому же общие попойки были едва ли не главным связующим звеном в офицерской среде, а некоторые из полковых офицеров даже с солдатами знакомились благодаря вызову песенников и с удивлением замечали среди них то новых унтер-офицеров, то неоперившихся новобранцев. Лучшим песенником был запевала нашего эскадрона, лихой унтер-офицер Пурышев. Его за душу бравший баритон вызывал общие похвалы, ему подносили офицеры полные бокалы шампанского, и он пил и пил всё больше, до дня, когда я прочёл в приказе по полку о его разжаловании в рядовые за пьянство. Шесть месяцев спустя он был переведён в разряд штрафованных, а еще тремя месяцами позже — наказан розгами за «неисправимо дурное поведение». Так был погублен нами талантливый человек. Должен оговорить, что полк наш считался среди других полков скромным, а главное — «не пьющим», не то что лейб-гусары, где большинство офицеров разорялось в один-два года, или конная гвардия, в которой круглый год шли знаменитые «четверговые обеды» — уйти «живым» с такого обеда было нелегко. Зато на этих обедах устраивались крупные дела, раздавались губернаторские посты и даже казённые заводские жеребцы. Полк этот поставил из своей среды всё царское окружение, как то: министра двора — барона Фредерикса, гофмаршала — графа Бенкендорфа, князей Долгоруковых, Оболенских и даже директора императорских театров Теляковского. Большинство великих князей предпочитало служить или числиться в конной гвардии».
А.А.Игнатьев «Пятьдесят лет в строю»

Zeen is a next generation WordPress theme. It’s powerful, beautifully designed and comes with everything you need to engage your visitors and increase conversions.

Добавить материал
Добавить фото
Добавить адрес
Вы точно хотите удалить материал?